emdrone (emdrone) wrote,
emdrone
emdrone

Categories:

Посильнее Фауста Гёте

.
В жж есть удивительно удачный - к сожалению, журнал, а не сообщество - realdiary, в котором без комментариев помещают абзацы-цитаты из настоящих дневников знаменитостей прошлых лет.
Сегодня в нём появилась картина невыразимой красоты: 1921 год, возможно, еще не работают театры столицы, и любимец детей Корней Чуковский описывает развлечения, в которых провёл вечер наследник серебрянного века, звезда новой советской интеллигенции на пару с комиссаром и женой его, тощей балериной.
Впрочем, комментировать это нельзя: читайте скорее.

Корней Чуковский
3 января 1921

Вчера черт меня дернул к Белицким. Там я познакомился с черноволосой и тощей Спесивцевой, балериной, нынешней женой Каплуна. Был Борис Каплун - в желтых сапогах, - очень милый. Он бренчал на пьянино, скучал и жаждал развлечений. "Не поехать ли в крематорий?" - сказал он, как прежде говорили: "не поехать ли к "Кюба" или в "Виллу Родэ"? - А покойники есть? - спросил кто-то. - Сейчас узнаю. - Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников. "Едем!" - крикнул Каплун. Поехал один я да Спесивцева, остальные отказались. (...) Правил Борис Каплун. Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий. Опять архитектор, взятый из арестантских рот, задавивший какого-то старика и воздвигший для Каплуна крематорий, почтительно показывает здание; здание недоделанное, но претензии видны колоссальные. Нужно оголтелое здание преобразовывать в изящное и грациозное. Баня кое-где облицована мрамором, но тем убийственнее торчат кирпичи. Для того, чтобы сделать потолки сводчатыми, устроены арки - из... из... дерева, которое затянуто лучиной. Стоит перегореть проводам - и весь крематорий в пламени. Каплун ехал туда, как в театр, и с аппетитом стал водить нас по этим исковерканным залам. (...) К досаде пикникующего комиссара, печь оказалась не в порядке: соскочила какая-то гайка. Послали за спецом Виноградовым, но он оказался в кинематографе. Покуда его искали, дежурный инженер уверял нас, что через 20 минут все будет готово. Мы стоим у печи и ждем. Лиде холодно - на лице покорность и скука. Есть хочется невероятно. В печи отверстие, затянутое слюдой, - там видно беловатое пламя - вернее, пары - напускаемого в печь газа. Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах. Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб (всех гробов было 9). Там лежал - пятками к нам - какой-то оранжевого цвета мужчина, совершенно голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка: "Попов, умер тогда-то". "Странно, что записка! - говорил впоследствии Каплун. - Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию".

В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее - вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские - все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать. "Скоро ли? Поскорее, пожалуйста". "Еще 20 минут!" - повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем. (...) Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша-красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. (Перед этим мы смотрели на какую-то умершую старушку, прикрытую кисеей, - синюю, как синие чернила.) (...) наконец молодой строитель печи крикнул - накладывай! - похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихляющийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб - медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу - и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх - "рука! рука! смотрите, рука!", - потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. "Горит мозг!" - сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы по очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: "раскололся череп", "загорелись легкие", - вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу... свалку человеческих костей. Такими костями набито несколько запасных гробов, но гробов недостаточно, и кости валяются вокруг... (...) кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа ("из старых вывесок"), - и что жаль закапывать эти урны. "Все равно весь прах не помещается". "Летом мы устроим удобрение!" - потирал инженер руки. (...)

Инженер рассказывал, что его дети играют в крематорий. Стул - это печь, девочка - покойник. А мальчик подлетит к печи и бубубу! Это - Каплун, к-рый мчится на автомобиле.

Вчера Мура впервые - по своей воле - произносила папа: научилась настолько следить за своей речью и управлять ею. Все эти оранжевые голые трупы тоже были когда-то Мурочками и тоже говорили когда-то впервые - па-па! Даже синяя старушка - была Мурочкой.
http://www.livejournal.com/users/realdiary/54905.html

P.S. Надо бы проверить догадку: по-видимому строительство крематориев было программой достаточно массовой
(так, что нашло отражение в известной одесской книге:
"-- Ну что, старик, в крематорий пора?
-- Пора, батюшка, - ответил швейцар, радостно улыбаясь, --
в наш советский колумбарий.")
и было связано с попыткой запретить и заменить в России все христианские обряды.

P.P.S. Подтверждается - redshon откопал статью по этому вопросу Семена Михайловского и приводит ее здесь:
http://www.livejournal.com/users/redshon/496313.html
[...]
"НАШ СОВЕЦКИЙ КРЕМАТОРИЙ"
Инициатором строительства крематориев в Советской России был племянник чекиста Урицкого, Борис Гутманович Каплун, управделами комиссариата петроградского Совета. Он помогал литераторам, обеспечивал заказами, снабжал дровами, потчевал их в тяжелые послереволюционные годы вином и печеньем. Чуковский вспоминает книгу Мережковского виденную им у Каплуна с "очень льстивой и подобострастной надписью". В кабинете Каплуна в Главном штабе пережившая Революцию богема вдыхала пары эфира из конфискованного флакона, дабы "уйти в мир сновидений".
После национализации кладбищ, закрытия части из них (обсуждался вопрос об уничтожении всех кладбищ и создании на их месте "чрезвычайно полезных для трудящегося населения города общественных садов") кремация получила государственную поддержку. Специальным декретом была образована Постоянная Комиссия по постройке первого государственного крематория в Петрограде,. председателем которой стал Каплун.
Сначала крематорий хотели построить на патронном заводе у Финляндского вокзала. Потом решено было строить на участке Александро-Невской лавры, в митрополичьем саду по соседству с духовной семинарией. Объявили конкурс на лучший проект. Первая премия была присуждена архитектору И.А.Фомину. Однако, результаты конкурса не удовлетворили жюри, что заставило вскоре вернуться к этому вопросу. На заседании Исполкома Петросовета 10 сентября 1919 года, Каплун сообщил, что когда жюри посчитало нужным убрать из проекта Фомина башню, тот "из за мелкого тщеславия, из за узкого желания постройки 1-го крематориума" отказался от своей идеи, проявив редкую для истинного художника беспринципность Проект инженера А.Джорогова был куда более симпатичен Каплуну. Его мнение и стало решающим. Г.Зиновьев счел лишним открывать дискуссии и предложил прямо голосовать "в каком крематории вы предпочитаете быть сожженными". Утвердили проект Джорогова. Однако, членам Исполкома не суждено было увидеть осуществленным ни проект академика Фомина, ни проект Джорогова. Под крематорий приспособили бани на 14 линии Васильевского острова (дом 95/97), на набережной реки Смоленки.
Посещение крематория стало модным развлечением. Поэт Николай Гумилев и писатель Корней Чуковский, балерина Ольга Спесивцева и художник Юрий Анненков отправлялись сюда на "отличном мерседесе" Каплуна, чтобы прильнуть к слюдяному окошку, за которым выгибались тела безвестных красноармейцев и умерших от тифа нищих. Чуковский вспоминает: "Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские - все в разладе, кое-как, еле-еле... "Горит мозг!" - сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы по очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: "раскололся череп", "загорелись легкие", вежливо уступая дамам первое место".
Впрочем крематорий на Васильевском острове работал недолго, всего два с небольшим месяца, а потом был неожиданно закрыт. Не получилось на патронном заводе, не получилось в банях. Лавра возникала неоднократно. Речь шла о Волковом и Митрофаньевском кладбище.
Сохранился рисунок архитектора А.Никольского, где крематорий соседствует с жилым комбинатом для рабочих и "уборной у Нахимсоновской Божией Матери с парикмахерской на хозрасчете". Трудно представить столь символического объединения на одном листе трех вещей - крематория, жилкомбината, туалета с парикмахерской.
[...]
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments